— Дурак! Из-за тебя я пострадала… И словечка не сказала, а повернулась и вышла. Она меня, Симка, ловко отзолотила. Откуда прыть взялась у кислятины… Если б ты был настоящий мужчина, так ты приехал бы ко мне в тот же день и прощения попросил. Я целый вечер тебя ждала и даже приготовилась обморок разыграть… Ну, это все пустяки, а вот ты дома себя дурак дураком держишь.
Помирись с женой… Слышишь? А когда помиришься, приезжай мне сказать.
Неточные совпадения
Воспитанная в самых строгих правилах беспрекословного повиновения мужней воле, она все-таки как женщина, как
жена и мать не могла
помириться с теми оргиями, которые совершались в ее собственном доме, почти у нее на глазах.
— Не выкидывайте, зачем? — остановил Николай Всеволодович. — Он денег стоит, а завтра люди начнут говорить, что у Шатова под окном валяются револьверы. Положите опять, вот так, садитесь. Скажите, зачем вы точно каетесь предо мной в вашей мысли, что я приду вас убить? Я и теперь не
мириться пришел, а говорить о необходимом. Разъясните мне, во-первых, вы меня ударили не за связь мою
с вашею
женой?
Жена Прозорова скоро разглядела своего мужа и
мирилась с своей мудреной долей только ради детей. Мужа она уважала как пассивно-честного человека, но в его уме разочаровалась окончательно. Так они жили год за годом
с скрытым недовольством друг против друга, связанные привычкой и детьми. Вероятно, они так дотянули бы до естественной развязки, какая необходимо наступает для всякого, но, к несчастью их обоих, выпал новый случай, который перевернул все вверх дном.
В эту-то семью постучалась Глафира
с целию
помириться с давно не виденным братом; познакомиться
с его
женой, о которой она имела довольно смутное понятие, и заставить Грегуара старшего тряхнуть его связями в пользу предпринятого ею плана положить к своим ногам Михаила Андреевича Бодростина и стать над ним во всеоружии силы, какую она теперь должна получить над ним, как женщина достойного почтения образа жизни, над мужем безнравственным, мотом и аферистом, запутанным в скандальную историю
с проходимкой, угрожающею ему уголовным судом за похищение ребенка.
Бодаев. Лет шесть тому назад, когда слух прошел, что вы приедете жить в усадьбу, все мы здесь перепугались вашей добродетели:
жены стали
мириться с мужьями, дети
с родителями; во многих домах даже стали тише разговаривать.
— Вот что, Родион Потапыч, — заговорил Карачунский после длинной паузы. — Я посылал за Кожиным… Он был сегодня у меня вместе
с женой и согласен
помириться, то есть просить прощения.
Матушка говорит: «Маркел Семеныч, ты лучше послушай-ка, что дьякон-то как складно для тебя говорит:
помирись ты
с отцом Иваном!» А отец Маркел как заскачет на месте: «Знаю, говорит, я вас, знаю, что вы за люди
с дьяконом-то». И что же вы, сударь, после сего можете себе представить? Вдруг, сударь мой, вызывает меня через три дня попадья, Марфа Тихоновна, через мою
жену на огород.
Но Саня — не его дочь. Он давно
помирился с тем, что его
жена изменила ему. У него в столе лежат письма того „мусьяка“, очутившиеся в руках сестры Павлы, которая ему и доказала, что покойная
жена не заслуживала памяти честной женщины. Он не мстит Сане за вину матери, но и не любит ее, на что имеет полное право. Выдать ее поскорее замуж! Приданого тысяч десять… Родовых прав у нее никаких нет. Ее мать была бедная пепиньерка.
Понимая дочь, княгиня даже и не претендовала на то, чтоб иметь зятя по своим мыслям, и
мирилась с тем, «лишь бы он хоть
жену сделал счастливою».
С женой было ничего —
с Еленой дурно шло;
с Еленой окончательно
помирился —
жена взбунтовалась.
— Без сомнения!.. Но Ефиму Федоровичу не следовало бы это делать; к нему как-то это нейдет!
Жена моя, понимаете, никак не может
помириться с этой мыслью и прямо мне пишет, что она ото всех людей ожидала подобного рода жизни, но не от Тюменева.
Я, например, никак не могу
помириться с тем торжественным выражением, какое бывает у моей
жены всякий раз, когда сидит у нас Гнеккер, не могу также
помириться с теми бутылками лафита, портвейна и хереса, которые ставятся только ради него, чтобы он воочию убедился, как широко и роскошно мы живем.
— Знаете, Владимир Платоныч, вы бы
помирились с вашей
женой. Простили бы ее хоть ради сына!.. Мальчишечка-то небось все понимает.
У Тауница года два назад умерла
жена, и он до сих пор еще не
помирился с этим и, о чем бы ни говорил, всякий раз вспоминал о
жене; и в нем уже не осталось ничего прокурорского.
А вместо всего этого, вот, он, богатый муж неверной
жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и расстегнувшись побранить слегка правительство, член московского Английского клуба и всеми любимый член московского общества. Он долго не мог
помириться с тою мыслью, что он есть тот самый отставной московский камергер, тип которого он так глубоко презирал семь лет тому назад.